Алексей Агранович

Люди

"Обыкновенная история", Гоголь-центр, Москва


Алексей, вы прежде не работали с Кириллом Серебренниковым и никогда не играли в театре больших ролей, хоть и учились три года во ВГИКе. Расскажите, как Вы попали в этот проект.

По чистой случайности. На дне рождения общего знакомого Кирилл спросил меня, не знаю ли я какого-нибудь актера, который может сыграть подобную роль. Я назвал одну фамилию, вторую. Он спросил: «А ты сам не хочешь?». Этот вопрос был для меня абсолютно неожиданным. Я ответил, что, конечно, хочу, но я уже давно вне этой профессии и совершенно не уверен, что у меня получится. Мы договорились, что при необходимости эксперимент можно остановить в любой момент, безо всяких церемоний. Но каким-то волшебным образом он так и не остановился, спектакль мы играем.


Как проходила работа над ролью Петра Адуева? Сложно было вживаться в такого персонажа?

Для меня все сложности заключались в неуверенности в себе, в том, что я вообще это могу. Более того, в какой-то момент даже казалось, что сейчас мне скажут: «Ну, хватит, поиграли и все». Как в программе «Розыгрыш». А самым интересным было искать в себе этого человека, этого героя. Искать в нем человеческое. Петр Адуев, на мой взгляд, в большинстве случаев мотивирован благородными и благими – с его точки зрения – целями. Даже дьявол – это падший ангел.


Вы могли бы дружить с этим персонажем? Представьте: к вам приходит такой Петр Адуев. Вы бы наставляли его на путь истинный или просто искали бы в нем человеческое?

Я для себя решил, что мой герой в свое время прожил жизнь своего племянника Саши. Поэтому он видит в нем себя и в каком-то смысле разбирается с самим собой. Я знаю таких людей, дружу с ними. Наставлять их на путь истинный абсолютно бессмысленно. Когда понимаешь, что объект их иронии, жесткости и неприятия – это в каком-то смысле они сами, тогда хорошее чувство юмора позволяет с ними общаться, получая обоюдное удовольствие.


А как им самим живется?

По-разному. Непросто живется человеку, не изжившему в себе то, что мы называем рефлексией. И это то, что отличает моего героя от меня, – я ее в себе не изжил. Людям, которые не сомневаются, просто и хорошо. Но дядюшке моему непросто. У любого человека, даже самого защищенного, есть ахиллесова пята, связанная, например, с возрастом. Мой герой остается одиноким и при этом видит перед собой создание рук своих, гораздо более страшное, чем он сам. Видит то ничтожество, в которое превращается Саша Адуев.


Как вы думаете, а что происходит в этот момент? Он видит создание рук своих. Что с ним случается? Он раскаивается? Изумляется? Пытается осмыслить?

Раскаивается – вряд ли… Я, например, смотрю, как необратимо меняется и уже изменилась жизнь. Я даже не всегда знаю, что сказать своим детям, потому что сегодня жизнь устроена по-другому, она хаотична, в ней ничего не происходит долго, все стремительно меняется. У меня был дед, он умер несколько лет назад, почти в 96 лет. За его жизнь, конечно, произошли изменения: появились самолеты, самолеты стали чуть быстрей летать, появились телефоны, телефоны стали чуть лучше связывать, появились телевизоры, они стали чуть лучше показывать, в самом конце жизни его чуть-чуть коснулся интернет. Но это за всю жизнь. А у нас совершенно непонятно, что будет через неделю. Я думаю, что Петр Адуев, и я вместе с ним, с тоской и внутренним страхом смотрит на этого нового человека Сашу. Просто жизнь уходит, и приходит новая жизнь. Это неотвратимая и необратимая вещь. Это то, с чем ты ничего не можешь поделать.


Неужели можно говорить о смирении?

Конечно. Именно это в финале и происходит: вдруг выясняется, что не все в жизни зависит от него. В этот же момент он понимает, что его человеческий ресурс, его сила закончились. А пришло вот это вот… Необразованное, научившееся у тебя приемам, ничем при этом не подкрепленным. Оно и станет хозяином жизни. У дяди есть концепция, а пришел человек-функция. У дяди есть какая-то мораль, у этого человека ничего нет. Саша очень легко от всего отказался. Дядя ведь не ненавидит стихи и не ненавидит литературу и музыку, он его проверяет все время. Вот разобью гитару – что ты будешь делать? Он отказался от гитары. Порву повесть – что ты будешь делать? Он отказался от повести. Он от всего легко отказывается. В нем нет фундамента, человеческой породы, мощи, которая позволяет человеку заниматься чем угодно.
Мы долго обсуждали с Кириллом этого персонажа. Мне казалось, что этот парень должен был быть очень способным, почти гениальным. Он должен был писать хорошие стихи, хорошую прозу. Тогда конфликт был бы острее. Но, наверное, Кирилл прав в том, что тогда дядя становился бы очевидным мерзавцем. А о чем спектакль тогда? О том, как дьявол задувает божественную искру? Нет, спектакль не об этом.


Однако в рецензиях на «Обыкновенную историю» Петра Адуева часто называют «торговцем тьмой».

Банальный пример: считается, что один из способов научить ребенка плавать – толкнуть его в воду, и пусть он выплывает. Я не сторонник таких мер, но такой способ тоже есть. И в каком-то смысле это гуманнее, чем дождаться, пока его случайно столкнет кто-нибудь чужой, кто при этом на помощь не придет. Это провокация, но провокация контролируемая, как научный эксперимент в лаборатории. Поэтому Адуеву-младшему ничто не угрожает. Все его поступки являются его личным выбором. Торговец тьмой… Петр Адуев торгует тем, что имеет спрос, что нужно людям. Он торгует светом, но искусственным, потому что другой свет не востребован. Мы живем в темном городе, где мало солнечного света, в том числе и в метафорическом смысле.


Было ли что-то, что вызвало у вас с Кириллом Семеновичем творческие разногласия?

Ничего. 20 лет паузы в актерской карьере пошли мне на пользу. Я поработал режиссером и хорошо понимаю человека, который находится по другую сторону барьера. И когда я вдруг оказался опять в роли актера, с меня свалилось столько ответственности, что я просто сидел и говорил: «Что надо сделать, Кирилл? Это? Я попробую. С удовольствием. А может быть, так? Да, хорошо». Я был абсолютно благодарным и старательным материалом в его талантливых руках.


Вы уже почти год играете этот спектакль. Произошли ли какие-то трансформации за это время? Изменился ли ваш персонаж в процессе?

Нет, не думаю, что что-то добавилось и кардинально изменилось. Я могу сказать, что по моим ощущениям мы еще ни разу не сыграли этот спектакль так, как хотелось бы. Какие-то сцены раньше шли очень хорошо, а какие-то были проблемными, беспокоили меня, волновали, я побаивался их. Потом они стали вроде получаться, стало в них интересно, а те, которые получались раньше, стали как-то… мне нравится, что спектакль – это не совсем зафиксированная штука, он живой, и есть пространство для внутренней импровизации. Возможность каждый раз как бы заново с собой сегодняшним проживать эту историю, щупать эти обстоятельства, чувствовать, пробовать в них существовать. Иногда открываются какие-то вещи, которые вроде бы лежали на поверхности, но ты их не замечал.


Есть ли у вас театральные планы? Какие?

Есть. Один театральный план мне Кирилл Семенович вручил – пьесу «Кафка»: про Кафку и основанную на его произведениях. Там у меня предполагается роль рассказчика. Второй план предложили мои друзья из театра «Квартет И» – роль в их новом спектакле. Я с удовольствием в эту игру поиграю, я люблю, когда есть юмор. А вообще, очень хочется какого-то принципиально иного персонажа, не Адуева. Я много слышал от разных людей, что я играю себя. Это не совсем правда, но понятно, что этого персонажа мне к себе было приблизить проще, чем, например, князя Мышкина. И вопрос «настоящий я сварщик или нет?» меня беспокоит, мне интересно.












театр: Гоголь-центр, Москва
когда: 9 апреля, 20:00, 10 апреля, 18:00
где: Гоголь-центр



КОНКУРС ДРАМА МУЖСКАЯ РОЛЬ ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ





КОНКУРС МАСКА+ НОВАЯ ПЬЕСА СПЕЦПРОГРАММА ДРАМА КУКЛЫ ОПЕРА ОПЕРЕТТА-МЮЗИКЛ БАЛЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТ СПЕКТАКЛЬ РЕЖИССЕР ЖЕНСКАЯ РОЛЬ МУЖСКАЯ РОЛЬ ХУДОЖНИК ХУДОЖНИК ПО СВЕТУ ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ДИРИЖЕР КОМПОЗИТОР



ПРИСОЕДИНЯЙСЯ