Данил Чащин

Люди

"Альма и Брут", Центр им. Вс. Мейерхольда, Москва


В одном из интервью Вы говорили о том, что для Вас собака – это образ борьбы внутри человека. Что было раньше, идея поставить спектакль об этой борьбе или поговорить со зрителями о Чернобыльской катастрофе и об Освенциме?

Скорее, первое. Для меня это не социальный спектакль. Хотя эти проблемы не далеки от меня, я изучал Чернобыльскую катастрофу и Освенцим. Но, в первую очередь, мне интересно то, как проявляется человек в этих историях. Я смотрел видео, как люди вели себя во время чернобыльской аварии, как многие героически спасали других людей, как убирали радиоактивные руины, жертвуя своим здоровьем. А также я видел ужасы фашистских лагерей. Меня интересовала борьба внутри человека, борьба с его демонами. Как человек может одновременно любить свою семью, целовать своих детей, слушать Моцарта, а потом уходить на работу и сжигать людей? Как мы можем в этих двух режимах жить, как можем переключаться? Смотришь на человека: один пласт снимаешь, там что-то божественное, светлое; другой пласт снимаешь, там что-то инфернальное, отталкивающее, пугающее.


Ваш спектакль делится на две части: про Альму и про Брута. Почему решили сделать так, чтобы зрители смотрели их одновременно в двух разных залах?

В самом начале зрители получают бумажки с буквами «А» и «Б» – «Альма» и «Брут», это определяет, какую из частей они смотрят сначала. Я решил, как Бог даст, так оно и будет. В «Бруте» грустный финал, это холодный спектакль, а «Альма» – светлый. У одного зрителя складывается один спектакль, а у другого – другой, в зависимости от того, в какой последовательности они смотрят. Так же, как и герои, которые стали жертвами разных обстоятельств. Просто так случилось, такие правила игры. Произошел взрыв, отвели в лагерь. Жизнь – такая непредсказуемая вещь, не мы выбираем. Но главное, как ты проявляешь себя в разных обстоятельствах. Я решил не брать на себя ответственность и не ставить точку в конце спектакля. Нет у меня точного ответа на вопрос о том, каким финал должен быть и какая история в этом плане более честная. Они обе честные.


Над какой частью было труднее работать и почему?

Изначально я не думал, что будет двухчастный спектакль. Я начинал работать над «Альмой», а потом понял, что чего-то не хватает, так появился «Брут». Сложнее было работать над «Альмой», потому что я над ней дольше работал. Но идея сделать детский спектакль была изначально. Для умных детей. То есть, мне хотелось поговорить о сложной теме, но не так, как принято в «детском театре». Обе истории непростые и простые одновременно. А вообще, спектакль в итоге получился совсем не таким, как задумывалось. Это была дорога длинною в полгода.


Расскажите, пожалуйста, о работе с художником спектакля. Как в «Альме» появились лампы, воздушные шары, видео на стене, а в «Бруте», наоборот, белое пустое пространство?

Пространство в Бруте появилось на контрасте. Уже была «Альма», и Брута решили сделать прямо противоположным. Вместо черного зала – белый, светлая история – грустная история. Когда готовили «Альму», мы собирались, говорили, часто просто о жизни. Все начиналось с пустого пространства, которое наполнялось постепенно: ящики, песок… Шар, вообще, в самом конце появился. Митя (художник Дмитрий Горбас – прим. ред.) очень контактный человек, слушающий. Он соглашался на многие вещи из тех, что я предлагал. С «Брутом», например, была такая история. Мы декорацию делали своими руками. Однажды мы сидели в этой же аудитории, где сейчас проводим интервью. Наши играли со шведами в футбол, а мы тут пилили стенку белую из «Брута» и параллельно смотрели футбол. Прошел прогон, мы посмотрели и поняли, что эту стенку, которую мы всю ночь строили, нужно убрать. Стало понятно, что между героями и без стенки целая пропасть. Тем более, что эта декорация доставляла массу неудобств для восприятия видео.


Сразу ли решили, что актеры в спектакле должны играть с некоторым отстранением, не становясь до конца Альмой и Брутом, или были какие-то другие варианты?

Тоже не сразу. Сначала мы думали, что Оля (актриса Ольга Набойщикова – прим. ред.) будет собакой, а Сережи (актер Сергей Муравьев и актер Сергей Фишер – прим. ред.) воронами. Однако это превратилось в какой-то примитивный и плоский театр, и мы решили, что должны быть все-таки Сережа и Оля, которые рассказывают историю, и у них есть две позиции, два взгляда на нее. И для «Брута» мы сначала пытались найти какой-то характер собаки.
Это как со стенкой: в итоге мы от нее отказались, но сначала нам надо было попробовать с ней и проверить. Сейчас стенки нет, но при этом мне кажется, что она там все равно на уровне энергии остается. И то, что актеры проживали эти роли, дало им понимание персонажей и сохранило их в спектакле. Я режиссер, который придумывает спектакль вместе с артистами.


Истории от лица собак – очень необычный ракурс. Как Вы считаете, в чем главная особенность такого взгляда на исторические события, да и на жизнь в целом?

Есть такое выражение «злой, как собака» и «преданный, как собака». Собака – это образ. Конечно же мы говорим про людей. Но все-таки есть какие-то такие качества у собак, которые можно перенести на человека. Преданность, честность, но, в то же время, зло и агрессия. Что-то есть животное, особенно это в Бруте проявляется. Есть слово «извериться». Оно о человеке, который потерял веру, но при этом очень созвучно со словом «зверь». То есть изверился – это как будто стал зверем. Важно не терять веру в человека и не становиться животным. В «Бруте» один артист рассказывает историю о том, что в каждом человеке живет потаенный убийца, другой – что в каждом убийце живет человек. В этом весь конфликт.


На сайте ЦИМа написано, что спектакль рекомендован для семейного просмотра. Понятно, что все люди по-разному воспринимают спектакль. Но Вам как режиссеру хотелось бы подтолкнуть родителей и детей к каким-то конкретным мыслям?

Мне кажется, что спектакль семейный, потому что его важно отрефлексировать вместе. Там есть пласты, которые считывают взрослые, есть пласты, которые считывают дети, есть пласты, которые считывают театральные люди, есть пласты, которые считывает неподготовленный зритель. Для меня важно обменяться мнениями, о чем спектакль.
У нас на спектакле был заведующий Музеем еврейского наследия и Холокоста Александр Семенович Энгельс, он отметил, что есть одна претензия к создателям спектакля: они не понимают, какой гениальный спектакль они сделали. Я говорю это, конечно, в шутку. В этой фразе главное то, что есть много такого, чего мы не понимаем, но другие понимают. Судя по обсуждениям, которые я слышал, зрители видят в спектакле то, что мы туда даже не закладывали, и меня это радует. Важно, чтобы после спектакля родители хотя бы просто рассказали детям об Освенциме, Чернобыле, о том, что были такие позорные и кровавые страницы в истории. Об этом надо говорить. Если про это не говорить, то такое может повториться. Мы живы, пока мы это помним.


Вы много работаете в разных городах России, в чем принципиальное отличие провинциального актера и зрителя от московского?

В осведомленности. Московский зритель осведомлен, для него какие-то вещи уже не становятся удивлением. В провинциальных городах, где я ставил, зритель многое по-новому воспринимает. Его, с одной стороны, легче увлечь, c другой стороны, он не все может принять, ему не все нравится. Когда я делал спектакль «Хорошие новости», была идея, чтобы одну женскую роль играл мужчина. В Москве бы вопросов не возникло, а тут, сказали, что для публики это будет «too much». Или у нас был свой вариант афиши, но нас предупредили, что с этой афишей нас тоже не поймут. С другой стороны, аплодируют они громче, смеются они тоже громче, плачут – сильнее. И артисты более открытые. Вроде есть какое- то недоверие к современным формам, но, если им нравится то, что ты им как режиссер предлагаешь, они быстрее «прыгают в эту воду».


В проекте «Рождество.doc» Вы показали, что о религиозном празднике, с которым связано множество традиций и правил, можно и нужно говорить современным молодежным языком. Нет ли желания взяться за классическую литературу и доказать что-то подобное на ее примере?

До меня это уже столько раз доказывали. Сейчас мы с драматургом Еленой Исаевой делаем спектакль «Жена гения». Это современная пьеса, которую Елена написала специально по моей просьбе. Она основана на письмах Толстой, Достоевской, Чеховой, Булгаковой, Пушкиной. В «Жене гения» классические тексты, но современный подход. Так же, как пьеса Юли Тупикиной «Хорошие новости», которую я ставил в Прокопьевском театре, казалась очень традиционной, а спектакль получился постдраматический. На премьере, мне показалось, что спектакль прошел хорошо, потому что взрослые считывают сюжет, а молодежь форму.

В одном из своих интервью Вы сказали прекрасную фразу о том, что хорошая книга – это когда после первой страницы хочется читать, а после последней страницы хочется жить. В Вашей жизни есть такая книга?

Это не одна книга. Ну, пусть будут три. Рубен Гальего «Белое на черном», Павел Санаев «Похороните меня за плинтусом» и Иван Вырыпаев.



Источник фотографии - meyerhold.ru












театр: Центр им. Вс. Мейерхольда, Москва
когда: 11 марта; 19:00
где: Центр им. Вс. Мейерхольда, Москва



ДЕТСКИЙ WEEKEND АЛЬМА И БРУТ





КОНКУРС МАСКА+ НОВАЯ ПЬЕСА СПЕЦПРОГРАММА ДРАМА КУКЛЫ ОПЕРА ОПЕРЕТТА-МЮЗИКЛ БАЛЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТ СПЕКТАКЛЬ РЕЖИССЕР ЖЕНСКАЯ РОЛЬ МУЖСКАЯ РОЛЬ ХУДОЖНИК ХУДОЖНИК ПО СВЕТУ ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ДИРИЖЕР КОМПОЗИТОР



ПРИСОЕДИНЯЙСЯ