Александр Шишкин

Люди

"Три сестры", Театр им. Ленсовета, Санкт-Петербург


Как проходила работа над «Тремя сестрами»?

График был плотный. Юра (Юрий Бутусов – режиссер спектакля – прим.ред.) как раз стал вести активную художественно-организационную жизнь в Театре им. Ленсовета, и ритм выпусков спектаклей очень уплотнился. Таких больших временных зазоров, как раньше, когда мы могли целый год делать спектакль, уже не было. Процесс придумывания и реализации сжался практически до трех месяцев. Но разбег все равно оставался большим. Мы начинали «Трех сестер» обсуждать еще на выпуске «Отелло» в «Сатириконе». Названия у нас наползают друг на друга, где-то перемешиваются, где-то изменяются. Многое зависит от разных обстоятельств, труппы, театра. У нас не силовой способ придумывания, когда есть точное название и точная дата.

Что-то изменилось в вашей работе, когда так сильно сократилось время на выпуск?

Больше времени стало отводиться на актерскую импровизацию, на живое выращивание спектакля. Сейчас этюдный способ сочинения спектакля стал у Юры основным. Он в чем-то близок студенческому, когда даются некие задания, некая среда обитания. Понятно, что и художник подключается к этому процессу, в чем-то помогает, но спектакль во многом двигается именно актерской энергией.

Я читала, что Ваши решения часто приходят под воздействием впечатлений детства. Было ли такое в «Трех сестрах»?

Нет, не помню, чтобы были какие-то детские впечатления. До этого мы с Юрой много работали над Шекспиром и очень подробно разрабатывали его язык. И постепенно язык Шекспира у нас перешел на Чехова. В этом смысле скорее можно сказать, что мне дали толчок яркие впечатления от работы над Шекспиром. У меня не было задачи сделать “Чехова”. Для того чтобы создать спектакль, нужно автора уничтожить. У любой такой иконы есть некое тело, которое, начиная с детских лет и школы, пронизывает все вокруг, становится частью языка нации.

Ковры для «Трех сестер» собирали через объявления в газетах. Почему была выбрана именно такая стратегия?

Реди-мейд, в костюмах в том числе, важен для нашей работы и с Юрой. Не то чтобы эта вещь была исторической, это не антиквариат, но она имеет искаженную, в чем-то изуродованную форму, что уже дает определенный нерв. Актерское тело тоже уродуется, деформируется, преображается театральной практикой. Одежда, которую мы носим, начинает обвисать, принимать нашу форму, начинает приращиваться, что становится частью нашей органики. А новые вещи выталкиваются из живого организма, мешают. Если спектакль не задуман специально как нечто дизайнерски чистое и звенящее, то предметы являются не просто частью оформления, «чтобы было красиво», а частью биологии спектакля. Ковры мягкие, они что-то дают актерам… То есть декорации у нас в большей степени для актеров, нежели для зрителей.

В одном из ваших интервью я нашла понятие «визуальная режиссура». Чем эта работа отличается от деятельности обычного театрального художника?

Это рабочий термин. Современная школа сценографии пользуется именно им для обучения художников. Как таковая визуальная культура вшита в художников, и то, чем художник занимается в театре, ближе к режиссуре. В том смысле, что художник – это не дизайнер, который оформляет сцену, он решает вопросы драматургии и тела спектакля, его рождения и развития. То есть занимается собственно игрой.

А как, на ваш взгляд, сегодня изменяются особенности восприятия зрителя, и как это отражается на вашей работе?

Я двигаюсь в сторону минимализма и упрощения. Происходит переход от декораций на нематериальные средства выразительности: свет, пространство самого театра, ситуации зала и сцены. Работа с реальностью.

Наверно, этим же желанием работы с реальностью можно объяснить активное развитие в современном театре «спектаклей-бродилок» или спектаклей в нетеатральных пространствах.

Да, но все эти вещи делал еще Анатолий Васильев давным-давно. Я наблюдаю странную вещь: поколение, условно 10 лет, зонируется в своем информационном поле, и все, что было 10 лет назад, для него неизвестно. И поэтому каждые 10 лет у нас все заново открывается. Сначала нужен такой фарш, невероятный визуальный театр, множество аттракционов, все связано с агрессивным, физиологическим театром. Вскоре от этого все устают и переходят в зону содержательную. Потом все забывается и начинается заново. Мы без конца ходим по кругу. А сам театр очень стагнирует: его форма, расположение (сцена – зрительный зал) практически не меняются, эта иконография держит театр очень жестко. Ось противопоставления публики и сцены у нас является основной. «Мы публика. Мы смотрим на неких актеров» – это близко к форме восприятия зоопарка, такой средневековый подход. И театр стоит на этих позициях. Уже много лет эта модель функционирует с большим или меньшим успехом, и с ней ничего не происходит.

А на Западе эта модель разрушилась?

Мне кажется, такого драматического театра, как у нас, там практически не существует. Если упрощать, там есть опера, балет – чистое искусство, которое связано с музыкой, пластикой и некой безусловной красотой. А драматический театр, связанный со словом, с сообщением, постоянно ищет форму. Конечно, существует сцена-коробка, но этого театра все меньше и меньше. Хотя в Китае сейчас наоборот пытаются научиться русскому репертуарному театру. В этом смысле, наша модель уникальна, она становится буквально этнографической. Фольксбюне в Берлине также является репертуарным театром, но все равно у них какой-то компот другой. Там постоянно происходит разрушение, взрыв этой оси. Когда, например, актерское существование, событие происходит за кулисами, а зрителю показывают только видео. То есть они уходят от прямого «зоопарка».

Сейчас как раз вышла книжка немецкой исследовательницы Эрики Фишер-Лихте «Эстетика перформативности», которая очень хорошо описывает эту связь театра с современным искусством, и про видео у нее много примеров.

Да, у нас школа перфоманса все-таки не развита, мы мало знаем про это. А западный театр не просто примыкает, а прямо входит в тело современного искусства и на опыт перфоманса сильно опирается. Наш же театр постоянно от этого современного искусства пытается отстраниться. Этот язык никак не находит отклика у публики.

Вы считаете, что те спектакли, которые вы делаете с Юрием Бутусовым, нельзя причислить к современному искусству?

Он близок, в каком-то смысле. Но, мне кажется, Юра все равно делает театр для публики. Театр чувственный, эмоциональный. Театр, постоянно воздействующий на публику плотным энергетическим потоком, не дает возможности ей скучать или что-то воспринимать только интеллектуально. При этом надо понимать, когда мы говорим про современное искусство, это все равно какой-то западный опыт, который мы только-только здесь начинаем культивировать. Только в последние десятилетия оно становится более-менее модным, появились люди, которые пытаются строить какие-то институции. А театр остается все-таки футбольным полем. Это же бюджетная вещь, там люди работают годами. Это такой завод или поликлиника. Да, по функции больше похоже на поликлинику.












театр: Театр им. Ленсовета, Санкт-Петербург
когда: 14-15 апреля, 18.00
где: Театр им. А.С. Пушкина



ДРАМА КОНКУРС ХУДОЖНИК ТРИ СЕСТРЫ





КОНКУРС МАСКА+ НОВАЯ ПЬЕСА СПЕЦПРОГРАММА ДРАМА КУКЛЫ ОПЕРА ОПЕРЕТТА-МЮЗИКЛ БАЛЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТ СПЕКТАКЛЬ РЕЖИССЕР ЖЕНСКАЯ РОЛЬ МУЖСКАЯ РОЛЬ ХУДОЖНИК ХУДОЖНИК ПО СВЕТУ ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ДИРИЖЕР КОМПОЗИТОР



ПРИСОЕДИНЯЙСЯ