Александра Ловянникова

Люди

"Камера обскура", Александринский театр, Санкт-Петербург


Спектакль «Камера обскура», представленный в номинации «эксперимент», стал первой постановкой на Новой cцене Александринки?

В самом начале, когда худруком Новой сцены был Андрей Могучий, АХЕ сделали спектакль-открытие «Выбор», который до сих пор есть в репертуаре. А потом, когда пришел Марат Гацалов, первый полноценный спектакль сделали уже мы. Леша Лобанов работал вместе с Маратом. Мы пересекалась в Мастерской на Беговой: там я была художником на нескольких эскизах, и «Камера обскура» появилась из одного такого эскиза. Она была немного доработана, показывалась в Дюссельдорфе, а потом зажила на Новой сцене Александринки. Наша странная команда появилась так: мы с Верой Поповой работали вместе в Прокопьевске над спектаклем «Язычники», который потом получил приз фестиваля «Текстура»; там же мы познакомились с Лешей и в какой-то момент решили втроем объединиться.

А конфликты в работе бывали?

Бывали, но это же нормально. В традиционной паре «режиссер-художник» режиссер главный. А здесь особенность в том, что работа сделана примерно в равных долях мной, Лешей Лобановым и Верой Поповой. Без четкого деления на режиссеров и художников. Мы все придумывали втроем. Хотя нам с Лешей немного мешала и разница в возрасте. Девочка на десять лет младше и на двадцать сантиметров ниже что-то трещит… Ясно, что было довольно сложно. Приходилось идти на компромиссы там, где они были нужны.

Вы совсем не разграничивали зоны ответственности?

Да. И самое классное, что я не могу сейчас с уверенностью сказать, кто что придумал. Спектакль довольно четко делится на отдельные части, на множество маленьких отрывков. И в каждом отрывке есть все три человека. «Камера обскура» – это спектакль трех людей. И это какой-то такой правильный, как мне кажется, тип театра, когда люди работают на равных, когда нет власти и подчиненных.

Возможно, в этом и состоял ваш главный «эксперимент». А как спектакль взаимодействует с литературной основой, с романом Набокова?

Мы идем абсолютно по тексту и пересказываем роман средствами театра художника. Во время работы были даже какие-то названия сцен, вроде «День Магды и Кречмара». Кречмар – это главный герой, мужчина, который ушел из семьи, и это разрушило всю его жизнь, Магда – его девушка. Для нас было важно, чтобы зритель все понимал, поэтому там даже есть номер с книгой. Она похожа на детские книжки-раскладушки, и в ней очень понятно пересказывается, кто кому кто, с кем что случилось и так далее… Мы спрашивали людей, которые не читали роман, они понимают сюжет. У Набокова, кстати, есть такой прием, когда в начале книги очень коротко описано ее содержание.

Наверное, потому что для Набокова все-таки стиль, язык, система образов, скрытых метафор важнее, чем нарратив.

У нас сохранен текст, он идет в субтитрах, как в немом кино. Понятно, откуда возникает тот или иной образ. Например, по сюжету Горн, любовник Магды, в какой-то момент придумал персонажа Чиппи, морскую свинку, и она стала дико популярной. Мы этот образ использовали несколько раз. Когда появляется Горн – появляется человек с мордой морской свинки или просто морские свинки. Тот, кто знает роман, считывает текст, а тот, кто не знает, придумывает свои ассоциации. И это тоже занятно: как по-разному спектакль работает с воображением.

Можно сказать, что спектакль состоит из череды перформансов? По-моему, ты раньше говорила так, а сейчас менее охотно употребляешь эту формулировку.

Я сейчас боюсь применять к театру слово «перформанс»... У нас традиционный театр художника. С этим спектаклем я чувствую себя в контексте Крымова или даже, скорее, в контексте АХЕ, где есть череда номеров, монтаж аттракционов – я не знаю, как это точно назвать. Понятно, что, с одной стороны, у нас все довольно жестко и нанизано на скелет сюжета, а с другой – каждый отрывок сделан в какой-то своей технике. В идеале мы хотели, чтобы что-то было смешным, но из-за того, что много серьезного, люди не всегда понимают, можно ли смеяться. Вроде им и смешно, но вдруг это неправильно.

Предыдущее наше интервью (для Фестиваля театральных открытий "Карабас") было год назад, еще до выходок Энтео, Основ государственной культурной политики, «Тангейзера»… Как относишься к происходящему? Не исчезает желание работать?

Когда «Pussy Riot» шли в ХХС, они понимали, что идут на провокацию, находятся на территории риска. А ужас истории с «Тангейзером» в том, что это не было провокацией. Человек не хотел выйти, показать причинное место и сказать: «Вот я сейчас спровоцирую всех вас!». Все начинает строиться таким образом, что надругательство находят там, где его и близко нет. Какой-то поп пишет про спектакль «Метель» по Пушкину: «Ай-ай-ай, там показали пьяного священника…». Становится понятно, что критериев вообще нет и что-то плохое можно найти где угодно, если смотреть с искаженной точки зрения. А с «Тангейзером»… Мне кажется, какой-то плюс есть в том, что театральная общественность очень сильно сплотилась, когда все это началось. А ужас в том, что министру культуры глубоко “все равно”, он полагает, что он “самый главный”. Мне кажется, в идеале, нужно выработать какой-то способ коммуникации с властью. Например, когда я первый раз была в Праге, там общественный транспорт сутки вообще не ходил из-за забастовки.

Предлагаешь закрыть в знак протеста театры?

Я не знаю, как это делать, но у меня впечатление, что в целом мы не умеем взаимодействовать с властью. Даже если это такая маленькая власть, как деканат ГИТИСа, например. Во Франции профсоюз театральных деятелей гарантирует минимальную заработную плату: если ты не на ставке в театре, ясно, что ты не можешь работать двенадцать месяцев в году, ведь проекты не идут один за другим. А у нас нет такого. История Кулябина вскрыла проблемы. Что бы кто ни написал, хоть десять лучших худруков самых крупных театров в стране, – потом все равно придет “самый главный” дяденька и сделает, как надо ему.
Сейчас же вышла еще разнарядка, что надо поставить спектакль к 9 мая. Что это вообще? Причем это требование! Не просьба, не совет… Спустили сверху относительно недавно, даже не за полгода. А в таком спектакле про День Победы проще простого будет найти какое-нибудь «неправильное прочтение».

В программе «Золотой Маски» был также твой детский спектакль «Я делаю мир», последний год ты вообще много занималась искусством для детей. С чем связан этот интерес?

«Я делаю мир» в «Домике Фанни Белл» и «Кухонный концерт» в Театре Н.И. Сац при поддержке «Бэби Лаб» – это театр художника для детей. Это не способ самореализации. Просто я что-то знаю, чего не знает ребенок, и могу ему об этом рассказать. Например, что можно извлечь музыку из всего, что есть на кухне, в стаканчики по-разному налить воду и извлечь определенные ноты. И взрослые про это тоже не знают либо забыли. Я рассказываю им про «Кухонный концерт», а они реально начинают стучать по столу – о, да, правда, звучит! Или в конце «Я делаю мир» у нас есть мастер-класс, на котором мы показываем, как из одного листочка А4 сделать много всего: птичку, палатку, облако, снежинку… Примитивные штуки. Но взрослые им радуются больше, чем дети. В этом кайф театра художника: он дарит новый взгляд на мир. И, может быть, в этом вообще и есть смысл театра. Мы ко всему привыкли. «Чехов, Чайка» – о, понятно, люди в светлых одеждах, плетеная мебель, грусть-тоска. Или «любовь» – ну, понятно, что такое любовь, мы уже все взрослые люди, знаем... А потом приходишь в театр, и оказывается, что ничего-то ты толком не знаешь. И главное, там ты можешь что-то такое почувствовать, чего никогда не чувствуешь в обычной жизни. Можешь понять что-то про себя, про окружающих. Это одинаково работает и в детском, и во взрослом театре. Мне кажется, я сейчас такой Капитан Очевидность, да?

Да нет, в последнее время становится все более важно проговаривать базовые вещи, потому что театру и искусству навязываются совершенно чуждые им функции.

У меня хорошая подружка занимается IT. И я помню, как я ей объясняла, почему Отелло не обязательно покрывать черной краской, чтобы что-то понять про трагедию Шекспира. Большая часть людей ходит в театр в детстве со школой и, может быть, повзрослев, на какую-то антрепризу. Я знаю человека, который говорит: «Я в театр никогда не пойду, там люди кривляются». Он видел, как актеры бегают под музычку, с ними происходят какие-то нелепые ситуации, которые почему-то должны нас смешить, поэтому он в театр больше ни ногой. Кино хорошее можно и дома посмотреть, а в театр нужно идти по наводке чей-то, иначе нарвешься…

В твоих планах еще одна постановка для самых маленьких. Какая концепция будет у этого спектакля?

Это будет спектакль про технику, которая поднимает бунт против человека. Вентилятор сдувает его бумаги, радио начинает с ним общаться, лампа как-то агрессивно светит, принтер вдруг яростно что-то печатает... Нас всех сейчас окружает нереальное количество техники. И маленькие дети уже знают, как пользоваться iPad, iPhone… Мне кажется, важно поговорить о том, что все это не так уж мило и безопасно. Что оно может жить своей жизнью. Это такой «Мойдодыр» XXI века, где гаджеты выходят на кривых ногах. История про наше общение в Facebook – нам кажется, что мы общаемся с людьми, а на самом деле между нами стоит техника.
(Интервью взято по Skype)












театр: Александринский театр, Санкт-Петербург
когда: 8 и 9 апреля, 20:00
где: Центр им. Вс. Мейерхольда



КОНКУРС ЭКСПЕРИМЕНТ КАМЕРА ОБСКУРА





КОНКУРС МАСКА+ НОВАЯ ПЬЕСА СПЕЦПРОГРАММА ДРАМА КУКЛЫ ОПЕРА ОПЕРЕТТА-МЮЗИКЛ БАЛЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТ СПЕКТАКЛЬ РЕЖИССЕР ЖЕНСКАЯ РОЛЬ МУЖСКАЯ РОЛЬ ХУДОЖНИК ХУДОЖНИК ПО СВЕТУ ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ДИРИЖЕР КОМПОЗИТОР



ПРИСОЕДИНЯЙСЯ