Алиса Фрейндлих

Люди

"Алиса", Большой драматический театр им. Г.А. Товстоногова, Санкт-Петербург


Каждый режиссер по-своему работает с актерами. Что Вы приобрели нового для себя в работе с Андреем Могучим?

Я нажала в себе на одну кнопку под названием «любопытство», и начала постигать и понимать ход рассуждений режиссера. Совсем новой эта работа не оказалась, потому что Владимиров [Игорь Владимиров, режиссер – прим.] тоже был фантазер, изобретатель, шутник и озорник и тоже предлагал какие-то сюрреалистические ходы, не всегда оправданные изнутри, которым надо было искать оправдание другого порядка, я бы сказала, визуально-эстетического. На этот раз неожиданно и ново было оказаться в том художественном пространстве, которое сегодня называют постмодернизм и постдрама. Чтобы освоить эти направления, актеру надо время, и я искала себе какие-то привычные «делянки», где могла бы быть собой, что-то извлекать изнутри себя и умножать это на режиссерскую логику.

В спектакле есть фрагменты и из Вашей жизни. Какие вещи помогла переосмыслить роль Алисы? На что Вы взглянули иначе?

Когда мы начали работать с Андреем Анатольевичем, и он предложил этот проект, мне показалось, что спектакль нацелен на мой юбилей, до которого надо было еще полтора года дожить. Мне показалось, как и всякой женщине, что совсем не обязательно забегать так далеко вперед. Зачем делать что-то на полтора года раньше юбилея? Но скоро я поняла, что на Андрея Анатольевича такое количество юбилеев посыпалось из Большого драматического театра: и Олег Валерианович Басилашвили, и Геннадий Петрович Богачев, и Валерий Михайлович Ивченко, и Света Крючкова... Сплошные юбилеи, юбилеи, юбилеи – ему просто не успеть всех обеспечить какими-то спектаклями юбилейного порядка. Поэтому «Алиса» – вариант фифти-фифти. Мы все искали в этой версии какие-то рифмы со своей судьбой и в то же время какие-то обобщающие вещи. Потому что нельзя сказать, что судьба моей героини – это моя судьба. Не было у меня четырех мужей, никого я из дома не выгоняла и ни за кем в норку не бегала. В спектакле очень много фантазии – и авторской, и режиссерской. Но какие-то рифмы с самим собой, со своим пониманием жизни есть в любой пьесе. Что я поняла в результате? Я не знаю, что я поняла. Поняла, что я долго живу. Так долго нельзя. Надоедает.

В работе над «Алисой» Вам нужно было быть не только актрисой, но и в значительной мере сочинителем. Как Вам это удавалось? Как строилось взаимодействием с авторами текста (Андреем Могучим, Сергеем Носовым, Светланой Щагиной)? Всегда ли Вы друг друга слышали?

Если нам дозволено было вести какие-то диалоги с режиссером и с авторами, как-то соглашаться, не соглашаться, то мы что-то предлагали из своих внутренних дневничков, а с чем-то не соглашались. Естественно, это был абсолютно правомочный спор, диалог, главное, чтобы из этого что-то высекалось полезное, я очень надеюсь, что оно где-то случилось. Я, конечно, никаким образом не могу оценить спектакль со стороны, только изнутри. Наверное, любому спектаклю надо пожить, для того, чтобы обрести какую-то Свободу и Смелость. Это два «с», которые я очень ценю в творческом процессе.

Зритель приходит в театр разный. И не всегда готов воспринимать с радостью происходящее на сцене. А в «Алисе» Вы работаете в пространстве «вытянутой руки». Как Вам играется в таком пространстве? И были ли запоминающиеся реакции в зале?

Конечно, работать на расстоянии «вытянутой руки» нелегко, потому что многолетняя, если говорить по старинке, привычка к четвертой стене, когда зритель не видится, а слышится артистом, дает о себе знать. В «Алисе» зрительское дыхание совсем рядом, и это, конечно, немножко мешает нормальному погружению в себя. Кто-то из зрителей чуть поменял положение в кресле, на него падает свет, словом, я вижу совсем рядом какое-то движение и думаю: мать честная, раз он шевелится и почесывается, значит, я не взяла его внимание. Во мне начинает возникать какое-то постороннее ощущение, а надо быть внутри и что-то другое транслировать зрителю. Достоевской сказал: «Ко всему-то подлец-человек привыкает!», вот и пришлось набраться смелости и привыкать, хотя для меня и затруднительна такая близость.

В интервью «Две Алисы в стране чудес» Вы сказали, что хотели бы «поженить» старый и новый пути. Чтобы Вы взяли из старого, а что из нового?

Из старого пути я ничего не брала, я все это накопила за свою жизнь, а в новом театральном пути мне нравится экстравагантность формы, и, я повторюсь, у Игоря Петровича [Владимиров – прим.] в арсенале тоже была такая тенденция: пространственно озорничать, предлагать какие-то острые пространственные решения. Когда Владимиров поставил «Трехгрошевую оперу», я играла там Селию Питчем; Беньяш Раиса Моисеевна, замечательный критик, поклонник творчества Товстоногова, которой Владимиров всегда казался каким-то пацаном, хулиганом, написала вдруг в статье: «То, что Фрейндлих делает в роли Селии Питчем, доказывает, что Станиславский и Брехт ни в какой мере не исключают друг друга, они вполне соединимы». Значит, это возможно. Для того, чтобы «поженить» две веры в театре, надо больше времени уделить актеру, погрузиться в актерскую душу, разбудить в актере чувственную область его дарования и заставить жить.












театр: Большой драматический театр им. Г.А. Товстоногова, Санкт-Петербург
когда: 25-26 марта, 19:00
где: Киностудия «Амедиа», павильон № 13



КОНКУРС ДРАМА ЖЕНСКАЯ РОЛЬ АЛИСА





КОНКУРС МАСКА+ НОВАЯ ПЬЕСА СПЕЦПРОГРАММА ДРАМА КУКЛЫ ОПЕРА ОПЕРЕТТА-МЮЗИКЛ БАЛЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТ СПЕКТАКЛЬ РЕЖИССЕР ЖЕНСКАЯ РОЛЬ МУЖСКАЯ РОЛЬ ХУДОЖНИК ХУДОЖНИК ПО СВЕТУ ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ДИРИЖЕР КОМПОЗИТОР



ПРИСОЕДИНЯЙСЯ