Андрей Афонин

Люди

"Отдаленная близость", Центр драматургии и режиссуры, Москва


Что Вас побудило заниматься особым театром?

Дело в том, что я с 1989 года занимаюсь социокультурной реабилитацией. Это как бы закономерный этап моего пути. Я занимаюсь более 15 лет со своей студией. Актеры, которые участвуют в спектакле, кто 11 лет, кто 8, кто 6 лет находятся в студии. Мы прошли уже много разных этапов. Участвовали в разных по форме и содержанию российских и международных театральных и паратеатральных проектах. В силу того, что в стране нашей пока такое искусство не является общепризнанным, нам приходится достаточно трудно, мы репетируем на одной площадке, выступаем на другой. И та ситуация, которая сложилась с этим проектом, для нас уникальная. Мы играем на профессиональной сцене, которая дала возможность выстроить целый спектакль за определенное время. Поэтому нам удалось достичь максимального качества, которое мы в принципе можем достигать силами нашей студии. И то, что эта история с материальной, организационной точки зрения была поддержана Гете Институтом в Москве для нас очень важно.

Когда Вы приступали к работе, Вы знали, что из этого получится или Вам важнее был процесс и совместный поиск?

Это действительно процесс. И здесь мы близки с Гердом Хартманом: нам удалось сотрудничество, у нас есть близкие взгляды на сам театральный процесс, на работу режиссера. И у нас обоих есть опыт работы с актерами с особенностями развития, в Берлине он является художественным руководителем такого театра – театра THIKWA. Так же на режиссерский процесс у нас схожие взгляды, мы не доминируем над артистом, мы не выстраиваем жесткую конструкцию, мы предлагаем определенную систему тренингов взаимодействия актеров и, глядя на то, как они выполняют задачи и как взаимодействуют друг с другом, мы отбираем то, что нужно для того, чтобы наша идея была воплощена.

При работе с ними не было ли у Вас страха что-то надломить, открыть какие-то потайные комнаты сознания человека?

Сложный вопрос. Я уже довольно давно занимаюсь театральной педагогикой и театральной терапией, поэтому страх был не у меня, а у тех коллег, которые были вокруг меня. Они говорили: «А как же они будут произносить такие тексты, не сойдут ли они с ума, как же они будут играть раз в месяц, им же тяжело будет!» И так далее. В этом смысле меня поддерживал Герд со своим многолетним опытом работы в профессиональном театре с актерами с ментальной инвалидностью и психическими заболеваниями. Он говорил, что человеку нужно доверять, любому, независимо от его особенностей. Мы доверяем и делегируем нашим актерам определенную ответственность, и именно благодаря этому они берут на себя ответственность и выполняют честно те функции, которые на них возложены. Мы не заставляем актеров делать ничего такого, что могло бы причинить им вред. Мы работаем адекватно каждому человеку, потому предлагаем лишь те задачи, которые он может исполнить. Это определенны метод работы с такого рода актерами, основанный на опыте работы Герда и моем. А тексты, которые сложные для восприятия и написанные людьми с психическими болезнями, разбираются детально. Например, эти тексты произносит наш актер, который имеет схожие проблемы. Он мог бы тоже попасть в маргинальную ситуацию, в которую попал автор текста, если бы не занимался и не жил в студии последние 11 лет. Мы работали таким образом, чтобы он очень четко понимал, какое отношения эти тексты имеют к нему и переложил их содержание на собственный опыт. В этом состоит принципиальная методология нашего театра: человек не играет самого себя, как это бывает, когда такого рода актеров, например, ставят играть характерные роли дурачков, чудаков, юродивых. Актер имеет предлагаемые обстоятельства и действует в них от лица героя. Тогда есть принципиальное игровое несовпадение: «есть текст и есть я, который произношу текст». Чтобы наши актеры были способны работать на таком уровне, мы ведем постоянную педагогическую и актерскую работу.

Какой опыт Вы вынесли для себя? Что Вы узнали нового через репетиционный процесс? С какими трудностями столкнулись?

Я получил большой опыт в разных сферах моей жизни. Во-первых, нам было довольно трудно работать с немецким режиссером по началу. Мы спорили, не соглашались друг с другом. И это было связанно с разницей культуры, разницей нашего опыта, и с доверием друг к другу. На финальной стадии, когда мы вышли в шесть недель ежедневных репетиций, это все ушло. Мы работали доверяя друг другу, в одном потоке, не споря ни разу. Для меня взаимодействие с режиссером в чем-то более опытным, чем я – бесценный опыт. В Германии такой театр существует на профессиональной основе. Но в то же время, у нас было партнерское взаимодействие, когда каждый выполнял свою часть работы. Естественно, работа с текстами – это моя работа, так как он не знает русского языка. Необходимо было создать общую базу спектакля, общую платформу, где все занимаются творчеством на равных. Нужно было создать уникальный язык, где все участники друг друга понимают и никто не выделяется. Зрители часто говорят, что у нас получился хороший ансамбль исполнителей, и часто путают, кто профессиональный актер, а кто нет. Если бы у нас был свой дом, свой театр, мы могли бы выпускать качественные спектакли гораздо чаще. Пока это прецедент для России вообще. Потому что никто никогда не ставил ничего подобного на профессиональной сцене.

В какой мере, по-вашему, театр имеет право соприкасаться со столь неоднозначной темой? В какой мере театр остается театром, а в какой становится психотерапией?

Для меня театр - разновидность игры с большой буквы, а игра лежит в основе культуры, как говорил Йохан Хейзинга. Поэтому это как раз средство, которое позволяет человеку стать человеком. Для меня театр является важным инструментом в развитии человека, он захватывает человека полностью со всеми его чувствами, телом, мыслями. Он ставит человека в условия присутствия здесь и сейчас в этой игре. Для меня театр – это очень мощное поддерживающее педагогическое средство. Но театральная педагогика в нашей русской школе всегда была сильна, просто сейчас ушло ощущение того, что театр выстраивает человека – того, кто играет. Говорят, что театр воздействует на зрителя и забывают про другую сторону медали. Все наши великие режиссеры-педагоги, начиная со Станиславского, работали с актером, они его выращивали. Мы тоже занимаемся педагогическим театральным процессом, только делаем этот с актерами с особенностями развития. Театр – очень хорошее средство для интеграции таких людей, потому что человек с особенностями дает тот самый другой взгляд и он имеет другую мотивацию для той же самой игры. Он играет потому, что он любит играть, он искренен, и он талантлив, а не потому что он деньги зарабатывает, и не потому, что ему важен престиж. Конечно, и гонорары, и признание тоже важны. Наши актеры получают гонорар, но не это главное – главное игра.

В интервью Герд Хартман и Вы говорили, что для Вас речь идет не о болезни, а о других способах существования. Что нового люди с ограниченными возможностями могут принести нового в театр, чего не может принести профессиональный артист?

Искренность и особый талант, тот дар, который они имеют. Они дают другую игру. У нас есть актер с искаженным позвоночником – такой пластики как у него, больше ни у кого нет. И это завораживающая, по-особенному красивая пластика. Он прошел очень длинный путь принятия себя на сцене. Он долгое время сопротивлялся, потому что привык к насмешкам со стороны общества. Он выходил на сцену, переживал, что на него смотрят, что его оценивают. Его родные не верили в него. Он уходил из студии, затем возвращался. Там на улице он не нужен, а в студии он любим и уважаем. Он принял себя самого и сейчас понимает, что он прекрасно двигается. Он работает над своим мастерством дальше, и это доставляет ему большое удовольствие. Его партнерша –профессиональная танцовщица – говорит, что она почерпнула много нового для себя в процессе работы с ним. И действительно, особые актеры играют искренне, не выпадают из образа, способны к неограниченной сценической импровизации. Это те качества, которым могут поучиться многие профессиональные актеры. В заключение процитирую известного (к сожалению, ныне покойного) театрального критика Виктора Калиша, его экспромт после просмотра замечательного спектакля с участием актеров с синдромом Дауна:

Гляжу я на диво,
Тай думку гадаю,
Чому ж я не Даун,
Чому ж не летаю.










театр: Центр драматургии и режиссуры, Москва
когда: 23 марта, 20:00, 3 и 4 апреля, 20:00;
где: Центр драматургии и режиссуры



КОНКУРС ЭКСПЕРИМЕНТ ОТДАЛЕННАЯ БЛИЗОСТЬ





КОНКУРС МАСКА+ НОВАЯ ПЬЕСА СПЕЦПРОГРАММА ДРАМА КУКЛЫ ОПЕРА ОПЕРЕТТА-МЮЗИКЛ БАЛЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТ СПЕКТАКЛЬ РЕЖИССЕР ЖЕНСКАЯ РОЛЬ МУЖСКАЯ РОЛЬ ХУДОЖНИК ХУДОЖНИК ПО СВЕТУ ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ДИРИЖЕР КОМПОЗИТОР



ПРИСОЕДИНЯЙСЯ